— Ты не сможешь меня убить. Я еще бессмертнее тебя, Темный Охотник.
И, к изумлению Зарека, рука его мгновенно исцелилась.
— Кто ты? — снова воскликнул Зарек.
— Я же сказал: я — Смерть. Смерть нельзя ни уничтожить, ни перехитрить… и убежать от нее тоже нельзя.
Вот черт! Похоже, он серьезно влип!
Но Зарек не собирался сдаваться без боя. Будь этот ублюдок хоть сама Смерть — пусть потрудится, чтобы его заполучить!
— Знаешь что? — неторопливо заговорил Зарек. Он уже ощущал странную отрешенность, неземное спокойствие — то самое, что когда-то, в смертной жизни, помогало ему вытерпеть бесконечные истязания. — Держу пари, большинство людей в штаны бы наделало, услышав твой девиз. Но знаешь, что я тебе скажу, мистер Хочу-Быть-Страшным-и-Ужасным? Я — не большинство. Я — Темный Охотник, и ты даже представить себе не можешь, насколько мало ты для меня значишь.
И, резко выбросив руку вперед, нанес Танату удар в солнечное сплетение. В этот удар он вложил все свои силы. Чудовище отшатнулось.
— Можно было бы, конечно, поиграть с тобой… — с этими словами он обрушил на врага второй сокрушительный удар. — Но я не стану тянуть и избавлю тебя от всех твоих несчастий.
Но ударить снова он не успел, в этот миг в спину ему грянул выстрел. Картечь вонзилась в тело Зарека, едва не задев сердце.
Где-то вдалеке завыли полицейские сирены.
Танат схватил его за горло и приподнял над землей.
— А может, лучше я тебя избавлю от твоих?
Зарек мрачно ухмыльнулся, почувствовав при этом, как изо рта стекает струйка крови. Во рту ощущался металлический кровяной привкус. Он ранен, но не побежден.
Ядовито улыбнувшись Танату, он пнул ублюдка по яйцам.
Даймон согнулся пополам, выпустив Зарека, и тот бросился бежать куда глаза глядят, прочь от Таната, от Оруженосцев, от полиции.
Куда он помчался? Он и сам не знал. От боли туманилось в глазах, с каждой секундой она становилась все сильнее.
Он испытывал невыносимые муки.
Даже в смертном детстве, когда Зарек служил мальчиком для битья, ему не приходилось так худо! Он сам не понимал, почему еще держится на ногах. Должно быть, лишь из-за природного упрямства.
Где его враги? Гонятся за ним или уже отстали? Этого он понять не мог: шум в ушах заглушал все остальные звуки.
Шаги его становились все медленнее, все неувереннее: наконец он споткнулся и рухнул в снег.
Он лежал, ожидая, когда за спиной послышатся звуки погони. Когда Танат явится закончить то, что начал. Но время шло, и Зарек начал понимать, что сумел убежать от своих преследователей.
Ободренный, он попытался встать на ноги.
И не смог. Измученное тело отказывалось ему повиноваться. Самое большее, что ему удалось, — проползти фута три к видневшемуся вдалеке дому.
Большой дом в деревенском стиле выглядел теплым и уютным. Промелькнула мысль: если он доберется до дверей, те, кто там живет, обязательно ему помогут…
Зарек горько усмехнулся.
Никто ему не помогал. Никогда.
Такого просто не бывает.
Значит, его судьба — остаться здесь, в снегу, и ждать, когда его сожжет солнце. Бороться нет ни сил, ни смысла — да и, откровенно говоря, он страшно устал сражаться против всего мира.
Прикрыв глаза, Зарек устало вздохнул и покорился неизбежному.
Глава 3
Сидя на краю кровати, Астрид осторожно ощупывала раны своего «гостя». Уже четвертый день он лежал без сознания в ее спальне.
Под пальцами ощущались твердые литые мускулы. Он крупный и, должно быть, очень сильный… Но об этом Астрид могла судить только на ощупь.
Она ничего не видела.
Не случайно Фемиду изображают с повязкой на глазах. Отправляясь на землю судить живых, Судья временно лишается зрения. Это необходимая предосторожность: внешность обманчива, она может очаровать, напугать, сбить с толку, а Судье необходима беспристрастность, он не имеет права поддаваться эмоциям. Поэтому ему запрещено полагаться на свои глаза.
Но сейчас, сколько Астрид ни повторяла себе, что должна отрешиться от эмоций, — горькие, противоречивые чувства бушевали в ней и искали выход.
Сколько раз она спускалась на землю с открытым сердцем, искренне желая найти в своем подсудимом что-то хорошее, — а обнаруживала лишь бездны мерзости и зла? Хуже всего было с Майлзом. Этот Темный Охотник совершенно ее очаровал. Астрид не в силах была понять, как он мог сбиться с пути. Его легкость, неиссякаемый юмор, готовность все обращать в игру… Он без труда проходил все испытания, которые устраивала ему Астрид, и производил впечатление абсолютно нормального, уравновешенного человека, доброго, искреннего и открытого.
На несколько дней она даже позволила себе поверить, что любит его…
А потом он попытался ее убить.
И показал ей свое истинное лицо — лицо психопата, холодного, безжалостного, аморального, неспособного любить никого, кроме себя. Помешанного на обидах, якобы нанесенных ему человечеством, — и убежденного, что в ответ на эти обиды он вправе творить с людьми все, что пожелает.
Вот почему с Темными Охотниками особенно сложно. Как правило, их набирают из казненных, — если и не преступников, то по меньшей мере из людей, отвергнутых обществом и обозленных на весь белый свет. Артемида, обращая нового Охотника, об этом не думает: она просто создает нового воина, отправляет его под начало Ашерона и умывает руки, предоставляя другим держать Охотников в рамках и следить за их поведением.
Пока кто-нибудь из них не нарушит установленные Артемидой законы. Тогда богиня торопливо отправляет нарушителя под суд, а затем на казнь. И Астрид подозревала (хоть доказательств у нее и не было), что эту процедуру Артемида соблюдает лишь ради Ашерона.
Вот почему много-много раз за прошедшие столетия Астрид отправлялась на землю, чтобы решить, должен ли тот или иной Темный Охотник жить или умереть.
Множество судов — и ни единого оправдания.
Ни разу еще ей не встречался преступник, достойный помилования. Все они — хищники, свирепые и безжалостные, более опасные для человечества, чем даймоны, с которыми они сражаются.
Суд Олимпа работает не так, как человеческий суд. На Олимпе нет презумпции невиновности. Обвиняемый должен сам доказать, что невиновен или по крайней мере заслуживает снисхождения.
На памяти Астрид это еще никому не удавалось.
Только Майлз… она была готова его оправдать — и вот чем это обернулось! И сейчас она содрогалась при мысли, что едва не отдала невинных на растерзание этому жестокому и изворотливому хищнику.
Эта история стала для нее последней соломинкой. После этого Астрид замкнулась в себе и твердо решила покончить со своей работой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
